Четверг, 05.05.2016

Еще один шедевр эпохи Перестройки. Фильм Алексея Германа "Мой друг Иван Лапшин"

Эта картина появилась на экранах страны в 1984 году и стала настоящим событием.

У Алексея Германа было исключительное свойство воссоздавать приметы прошлого во всех мельчайших подробностях. В каждом кадре его фильма "Мой друг Иван Лапшин" (поставленного по прозе Ю. Германа) ощутим авторский почерк. Герои середины 30-х кажутся не сыгранными, а словно снятыми на черно-белую пленку скрытой камерой тогда, полвека назад...

Сразу же после выхода картины Алексея Германа часто упрекали в том, что он «очернил» 1930-е годы, показав очень неприглядный быт советских людей. В частности, многим не понравились бараки, в которых живут герои фильма. На самом же деле это были не специально возведенные для съемок декорации, а настоящие здания, в которых жили люди.

Уже когда фильм был запущен в производство, режиссер вносил серьезные коррективы в сценарий. Так, узнав от начальника ленинградского уголовного розыска, который был одним из консультантов фильма, о реальном деле Тюрина и Соловьева, Герман решил сделать предметом расследования главного героя картины именно его. Как всегда тщательно подойдя к постановке фильма, Герман уделил большое внимание воспроизведению в мельчайших деталях быта советских граждан в предвоенное время. Киногруппой была проделана колоссальная работа: тщательно изучались архивные документы и фотоматериалы, проводилось большое количество консультаций, в комиссионных магазинах и на блошиных рынках скупалась аутентичная одежда, аксессуары и предметы мебели 30-х годов XX века. Такой подход был принципиально важным для режиссера.

Будущее место съёмок режиссер Алексей Герман нашёл в архиве. Увидел вырезку из газеты начала тридцатых годов со снимками деревянной арки, гипсовых пионеров у фонтана, с сообщением, что такие вот замечательные сооружения воздвигнуты в Астрахани. К счастью, все это ещё не успели снести. Художнику Юрию Пугачу осталось только украсить арку гирляндой лампочек, повесить портреты.

Изображение с "зернами" и царапинами, то блекло-цветное, то черно-белое или вирированное в желтоватые тона, создает впечатление документа давнего времени. Иллюзию достоверности оператор Валерий Федосов и режиссер Алексей Герман усиливают и тем, что стилизуют строение многих эпизодов под репортаж: якобы авторы снимают интересующее их событие, а какие-то люди, не имеющие к нему никакого отношения, нечаянно "влезают в кадр" с собственными действиями и разговорами, чтобы так же непредсказуемо и пропасть из поля зрения объектива.

Конечно, каждый из "непредусмотренных" микросюжетов заранее придуман авторами и составляет необходимый компонент кинообраза именно в той сцене, в какой возникает. Поэтому на редкость многолюдный и насыщенный несходными движениями и голосами фильм не теряет целостности. Но если бы можно было вычленить все эти "случайности" из его течения, составилась бы антология миниатюр, рисующих трогательно-чистые душевные проявления обывателей города Унчанска в страшное, драматичное время начала тридцатых, а затем и сороковых.

Во множестве этих миниатюр и создается образ естественной, "низовой" жизни, которая, по трактовке авторов, оставалась в показываемую эпоху единственно созидательной, потому что сохраняла и передавала по наследству традиционную мораль и человечность. Вот какая-то парочка выясняет отношения ("Не мучай меня! Я сам себя мучаю!"). Молодая женщина терпеливо, не позволяя себе раздражаться, повторяет и повторяет по телефону простейшие объяснения состарившейся и сделавшейся непонятливой матери. Некий папаша проникновенно внушает маленькому сыну, что нельзя грубить бабушке. Девушка, прощаясь, машет издалека тете Груне, а та с непередаваемой нежностью в голосе кричит в ответ: "Верочка! Цветик мой!" Скромно одетая дама выгуливает собаку и застенчиво ею хвастается: назвали щенка Каплей, а вымахала, смотрите, какая большая псина! Крестьянка, проезжая на телеге, вдруг без особых причин, а просто от ощущения полноты бытия, запечатленного на ее миловидном, круглом лице, запевает: "Хазбулат удало-о-ой!" И так далее и так далее.

Кульминационную сцену фильма - взятие опасной банды - Алексей Герман решает вопреки расхожим клише детективного "ретро". Бандиты в кадре далеки от образов лощеных интеллектуалов, а их подружки - не шикарные дивы из кабаре.

Перед нами - грязные, заросшие щетиной нелюди с почти животными инстинктами. Их убогие "малины" ничем не напоминают эффектные киношные притоны. Камера оператора Валерия Федосова проводит нас по обшарпанным коридорам какого-то барака. Рваные полушубки, затасканные шинели, грязные платки, озлобленные взгляды испитых лиц. Лапшин с криком "По коням!" врывается в одну из комнат. Выстрел. Звон разбитого стекла. Лихорадочная потасовка.

Но мы уже знаем, что у Лапшина начался приступ тяжелой болезни... Он все время находится на грани психического срыва: результат тяжелой контузии, полученной во время Гражданской войны.

Это психопат, ловящий в силу иронии судьбы других психопатов. И в этом смысле они равны. И мы считываем уже не сам текст фильма, а его глубокий подтекст: власть карательная в эпоху Сталина такая же преступная, как и власть бандитов в малине. На троне восседает не генсек, а настоящий пахан, и жернова мясорубки вот-вот начнут вращаться, жернова репрессий и чисток. А потом начнется жатва уже космического характера, когда после пакта Молотова-Риббентропа договор с социально близким режимом окажется фикцией, очередным мороком, начнут раскручиваться жернова уже Мировой бойни, и первыми падут именно эти герои, чье непростое сознание и пытается воскресить, восстановить Алексей Герман с помощью своего изощренного, как классическая русская психологическая проза, киноязыка.

И вот бандит только что хладнокровно всадил нож в живот журналиста Ханина (прекрасная роль Андрея Миронова). Но уйти ему не удалось. Он окружен. Все происходит жестоко и буднично. Без всяких там юридических волокит. Какие волокиты в эпоху прокурора Вышинского, отменившего презумпцию невиновности как пережиток буржуазной морали? Где-то на пустыре, около смрадного сарая с полусгнившими досками.

Без напряженной музыки и головокружительных трюков. Вот она последняя сцена из романа Франца Кафки "Процесс", где так же на свалке перерезали горло Францу К. Что называется: "Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью". Это мир абсурда, где нет и не может быть никакой логики, с помощью которой герой Конан Дойля ловил преступников.

Совсем не в духе хрестоматийных для иных детективов сцен в ресторанах, где рослые красавцы-бандиты после перестрелки и рукопашной выбрасываются из окна, чтобы скрыться в полутьме проходных дворов... В "Лапшине..." из-за сарая, с жалобным криком: "Дяденька, не стреляй, дяденька!" выбегает одетый в рванье бандитский главарь, психопат, не знающий жалости ни к кому, словно персонаж, взятый из песенки Высоцкого ("Руслан Халилов, мой сосед по камере, − там Мао делать нечего вообще!"). Выходит этакий карлик-уродец, прижимая к животу маленькую ручку, − намек на сухорукость вождя народов − и отбрасывает в сторону оружие. На какой-то момент он может показаться жалким, даже несчастным человечишкой, по слабоумию ставшим преступником. Но пуля возмездия, которую без всякого предупреждения посылает Лапшин, сам находящийся на грани психического срыва, в поднявшего руки вверх бандита, все ставит на свои места... Но ставит ли? Убит ли дракон, словно в знаменитой пьесе Евгения Шварца, соседа по даче семьи Германов? Или это только морок? Лапшину противостоит куда более широкое и при этом безличностное начало, в которое лишенный индивидуальности Соловьев входит всего лишь одним из слагаемых, причем единственным, с которым герой может справиться. Все же остальное оказывается для Лапшина неодолимым.

И все в фильме будет представлено как игра иллюзий. Люди словно будут заколдованы официальной пропагандой, пытаясь изо всех сил подогнать под нее свое живое, личное. И этому личному будет очень тесно, неуютно. Самые интимные, любовные сцены будут проходить под неуютными взглядами соседей по коммуналке, похожей на тюремный барак или на бандитскую малину. В кульминационной сцене взятия бандитов есть короткий эпизод, в стиле поэтики режиссера, словно вырывающийся из логики единого повествования. Один из оперативников у самого барака, где расположились безжалостные головорезы, уводит какую-то бабушку с детской коляской, мол, здесь опасно. А бабушка при этом возражает, уверяя оперативника, что пора уже младенчика и покормить. Это какой-то мир апокалипсиса, но апокалипсиса бытового, вялотекущего, напоминающего известный диагноз.

Что ждет главных героев фильма завтра? Быть может, судьба отмерила им только 2-3 года, и они сгорят в костре сталинских расстрелов и тюрем? А может быть, им удастся дотянуть до начала 40-х? И они погибнут только в июне 1941... Но они об этом пока ничего не знают. Не знаем и мы. Но ощущаем тревожную атмосферу времени...

В одном из интервью Алексей Герман сказал о своем фильме: «Я снял фильм про то, как один милиционер влюбился в артистку, а эпоха их уже всех приговорила». Вот он всесильный Фатум высокой трагедии! И едет, едет открытая трамвайная платформа, на которой сидит духовой оркестр и играет знаменитый марш ротфронта, марш немецких рабочих, тех самых, с которыми очень скоро придется драться в рукопашном бою где-нибудь под Брестом, а потом и под Сталинградом. И шагает, шагает под музыку мальчик. Наверное, тот самый мальчик, которому в сорок первом придет срок, и он намотает кишки свои на гусеницы немецкого танка под городом Юхновым уже в первые месяцы кровавой бойни! И ты тогда понимаешь, что ты ничто, когда за тебя все решает наверху какой-то пахан, назвавший себя Вождем и решивший поиграть в кошки-мышки с другим паханом, а в результате все эти бесчисленные маленькие жизни оказались в заложниках фальшивого официоза. Так, герои все время будут цитировать стихи Маяковского, как заведенные повторяя строки о каком-то городе-саде. Надо лишь только место расчистить. Но где этот город-сад? Где этот сталинский небесный Иерусалим, до которого сколько верст ни скачи, все равно не доскачешь. Иллюзии, например, иллюзия коммунизма, продолжают править миром и требовать человеческих жертв.

На наш взгляд, это и есть самая важная мысль фильма Германа, которую он и пытался донести до своего зрителя.

Евгений Жаринов

Источники изображений:

01 – 14 – Кадры из фильма «Мой друг Иван Лапшин» (1984)

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вверх